Бабушка. Переезд. Саратов. (из воспоминаний деда НА)

Б А Б У Ш К А.

 

           Бабушки по отцу я не помню, а по матери помню хорошо.

Происходила она, вероятно, из какой-то  другой среды, т.к. ее две комнатки в доме сына, с которым она жила, не были схожими  с нашими избами. Начиная с половиков, столов с вязанными скатертями, фотографиями  на стенах, старинными с боем часами и кончая лежанкой из узорной кафели — все это говорило о каком-то  другом мире, на наш не похожим. Жила она на какие-то средства самостоятельно, от сына не зависела и даже дочь его, свою внучку, воспитывала при себе, как тогда говорили, паненкой.

           Как бабушка попала в наш мир, не знаю, но все ее дети, внуки и правнуки ее очень любили.

Для меня было величайшим  удовольствием побывать у бабушки. Я непомню, чем она привязывала к себе.


Но  помню такой случай. Послала она менянасобирать  малину, которая росла на их огороде.

Когда меня кто-то хотел погнать от малинника и когда я сказал, что бабушка послала, то меня оставили в покое. Я, конечно, воспользовался этим и немало ягод отправил себе в рот. Когда же явернулся с малиной к бабушке, то она велела мне сесть к столу и есть принесенную малину. Мне очень стало неловко, так, что я даже покраснел. Она спросила, почему я покраснел. Пришлось сознаться сквозь  слезы, что я без ее разрешения ел малину.

—  Ну, вот, хорошо, что  ты так сказал. Я знала, что ты мальчик хороший. Ну, а в другой раз ты лучше спроси и тебе будет спокойней.

             Я до сих пор чувствую вспыхнувшую во мне гордость за  «хороший мальчик». И помню, несколько раз пользовался ее определением, когда меня называли  «негодным мальчишкой», тут же  отвечал:  «Неправда, бабушка сказала, я хороший».

           Вероятно, в отдельности каждому  она говорила что-нибудь подобное иэтим или другими отношениями  онапривязывала к себе.

           Я несколько раз ездил за ней и привозилее к нам в баню, а потом отвозил ее и всегда я это делал с  отменным удовольствием.

           Правда, однажды это удовольствие превратилось в большую для  меня неприятность, когда насевших в пустые сани ребят, я ухарски  покатил по улицам и приехал домой на мокрой лошади. Попало мне тогда порядком.

            Наш отъезд с родины был совсем подготовлен и сборы закончены, но пришлось задержаться: бабушка занедужилась и, после короткой болезни, умерла. Похороны ее также я помню очень хорошо.  Это, впрочем, понятно: мне было тогда девять лет.

             Похороны эти памятны еще и потому, что на похороны бабушки явилось так много народа, что вся улица была запружена. Отпевали бабушку два священника — настоятели двух церквей-  было три хора — два церковных  и один монастырский, женский.

             В заранее заготовленном дубовом гробу, она была вся засыпана живыми цветами, и цветами же были сплошь утыканы стены лючины. Все было  оченьторжественно и, как мне тогда казалось, пышно.

Слез было пролито очень много и причитаний, и возгласов, и тихих рыданий. Я и сам себе сквозь слезы сказал: я, бабушка, буду хорошим.

             Смертью бабушки как бы оборвались  последние связи с родиной, и мы через несколько дней расстались  и с привычными людьми и со   знакомыми местами, и с памятными обычаями, и с родными и знакомыми.

                       

П Е Р Е С Е Л Е Н И Е.

 

                 Расстался я с родиной без памятных сожалений. Я уже свыкся с мыслью о выезде. Дом и семья как-то разрушились. Бытовые условия, перспективы работать с чуждым сердцу отцом не могли внушить жалости к потере  обжитого места. В то же время заманчивость предстоящего переезда на пароходе, затем поездом, дальние большие города и, вероятно, множество интересных вещей звали скорее уж оторваться и уехать. Тем более, что и Вера вся горела отъездом. Она больше понимала и возненавидела нашу плохую скандальную жизнь. Мать тоже больше кляла родину, чем сожалела о ней. Дорогого оставалось для нее в Быхове — это могилы кровных  в особенности бабушки, да оставались три родные сестры: Катя, Федоня и Валентина.

           Путь наш лежал через Могилев, где нам надлежало сесть на пароход, и вот, однажды поутру, погрузив свой багаж на подводу и разместившись на  ней, мы пустились в дальний, неведомый и загадочный путь.

            Первая наша остановка была в Баркалабовском  женском монастыре, в котором работала сестра  мамы — тетя Валентина, выполняя обязанности  казначея. Должность по монастырской иерархии высокая.

            В монастыре был отслужен молебен, и мы последовали дальше.

            Было удивительно, какие большие дома понастроены: каменные в два, а то и  в три этажа. Было  удивительно, что улицы, по которым   мы проезжали, были устланы камнем, хотя езда  по этим камням на телеге была не особенно приятна.

             В Могилеве в это время жила моя сестра Аграфена или, как ее звали в семье, Груня.  Она уже  закончила акушерскую школу и находилась при ней в качестве младшей воспитательницы.

             Остановились мы на школьном  дворе и часть из нас ночевала на телеге, а часть — в комнате  сестры. На другой день она показывала   нам школу. Из этого осмотра мне запомнилось, как поразительное явление, следующее: в кабинете наглядных и подсобных предметов стояли рядами стеклянные банки, в которых были заспиртованы  разные органы человека. Но я был, да и все мы были напуганы, когда увидели,  стоящий в углу полный скелет человекаи для меня было поразительной смелостью Груни, пощелкивавшей  нижней челюстью  скелета о верхнюю. Конечно, сравнивая с тем, что пришлось мне увидеть в течение моей жизни, чудеса  Могилевской школы  весьма были скучны, но дело во впечатлении. В последующем такое удивление, какое я испытал  в Могилеве, не повторилось.

Вообще, все наше продвижение к намеченному пункту было наполнено удивительно интересными вещами.

           К вечеру мы выехали к пристани и расстались с телегой и возницей — моим двоюродным братом  Иваном Андреевичем Кильчицким. Груня нас провожала.

            Суета поездки, прощание проскочили как-то незаметно. И вот мы на пароходе. Внешне пароходы я видел много раз, когда, заслышав отдаленный его гудок, я и мои сверстники мчались на Днепр и в такт работе машины и писку колес, мы вертели руками и каждый по-своему  чихал, такал, бухал, выделывал соответствующие движения ногами. Но то все было вне парохода, а тут мы оказались внутри его. Пахло смолой, дымом, болотом и еще какими-то  многочисленными запахами неизвестного нам происхождения.

            Мать, как квочка, готова была и на шагне отпускать от себя, но  вконце все же разрешила нам под водительством Веры обойти пароход. Приковала мое внимание работа машины.  Я никуда не пошел дальше и без конца смотрел на вертящийся вал, на движения его колен, на движение поршня, на качающиеся  цилиндры… Работа машины, ее ритмичность, вздохи, шипение и внезапный рев гудка вполне совмещались с понятием, что тут не без нечистой силы. Понятным было для меня лишь, что в топку время от времени  забрасывали  крупные поленья, а дальше все было чудесно и непонятно, и притягательно.

           Конечно, пароходик, на котором мы ехали по верхнему течению  Днепра,был просто вроде двух колесного автомобиля против гигантского троллейбуса или  вроде катера против океанского парохода,  но мне он казался большим. Я много раз ездил на самых больших пароходах Волги, на больших океанских пароходах, всегда  любовался работой машин потому, что я знал их во всех подробностях  и любил это   творение ума и рук человеческих. Но первая машина, которую я увидел на этом пароходике, навсегда осталась и в памяти и в чем-то еще более сильном, чем память. С этого времени машина стала для меня  магнитом, который не прошел и до сих пор.


           Ехали мы к брату Феде.

           Он  давно уже закончил железнодорожное училище, был послан  помощником  машиниста на маневровый паровоз.  Как-то вотсутствие машиниста, управляя самостоятельно паровозом, умудрился разбить вагон с мукой и не то был изгнан с этой должности, не то сам бросил  эту напряженную и вместе с тем грязную работу. Словом, в это время он служил в Саратове в Управлении рязанско-уральской  железной дороги в качестве старшего чертежника.

           Конечно, применительно к данному времени (1948 год)  непонятно и невероятно, что чертежник мог содержать  сам семью из пяти человек. Но тогда рубль — это был капитал, на который семья в пять человек могла сытно есть, иметь небольшую квартирку и не так уж плохо существовать. Во всяком  случае, несравненно  лучше, чем в 1948 году живут  квалифицированные, с большим стажем инженеры.

           Итак, мы ехали в Саратов и в городеОрше нам предстояла пересадка на железную дорогу.


Совершенно не помню, как эта пересадка произошла, и из всего переезда от Орши до Саратова помню лишь пересадку не то в Лисках, не то еще на какой-то  станции.

           Ночь, плохое освещение, большая скученность людей, все с вещами куда-то бегут, другие люди обратно куда-то спешат. Мы сгрудились около своих вещей. Спать очень хотелось. Надо думать, матери  этот переезд дорого стоил, но на то она и мать, чтобы все же в одно прекрасное утро мы благополучновы садились в Саратове.

Как-то получилось так, что Федя нас не встречал, но извозчики живо  доставили нас к месту назначения.

С А Р А Т О В

             Саратов в моей жизни явился новым миром во всех отношениях. В Саратове я познал культуру во всех ее проявлениях. Год жизни в Саратове дал  мне совершенно  новое познание жизни.

             Ну, вот, подробней.

             Начну с того, что квартира, в которой мы поселились, была оклеена красивыми обоями (тогда для меня), полы выкрашены краской и блестели. Вода бежала из крана. Эта очень скромная  квартира была  предметом нашего удивления.

              Бесконечные улицы, сплошьуложенные булыжником и обставленные двух- и трех-  этажными домами,асфальтовые тротуары, конка. То, что теперь стало диковинкой старины, тогда вызывало восторг и удивление.  Нужно, однако, сказать, что я недолго ходил с разинутым ртом и научился воспринимать  всякие чудеса большого приволжского университетского города. Тем не менее, вряд ли проходил  хоть один день, чтобы предо мной не возникали новые и новые интересные вещи, которые знакомили с культурой, с наукой и с техникой.


           Скромное  городское училище, в которое меня вскоре определили, казалось мне очень большим и шикарным. Как же  — три классных комнаты, кабинет пособий,  учительская, гардеробная, что-то еще. Все это чистое, выкрашенное, побеленное. Парты на два человека, с ящиками и т.д. и т.д. Правда, я не очень -то отставал от саратовцев, жил, как говорится, вовсю  несмотря на то, что меня ученики прозвали «литвином». Учился так же неплохо, а по окончании года получил похвальный лист. Собственно, учебный год прошел   как-то незаметно.  Но Саратовская   жизнь осталась в моей душе очень заметной. Например, как-то нас всей школой повели в театр.

       Достаточно скромный саратовский театр представился мне чудом сооружения. Яруса лож где-то высоко-высоко- то, что называется галеркой — еще выше, выше потолок, с которого спускалось что-то вроде большого  церковного паникадила , сплошь усеянное электролампами. Эти лампы тоже были предметом недоумения и восхищения. После того, как свет внезапно и мгновенно угас, так что даже соседа нельзя было рассмотреть, поднялась вверх целая стена, а сцена являла собой напоенное  утренним светом обширное пространство с деревьями, кустарниками, цветниками, террасой и т.п. 

Я не сомневаюсь,  нынешние дети не способны прочувствовать, как все это очень  и очень  интересно.

Я не говорю о разыгранной пьесе, я ее не помню, не знаю я хорошо или плохо исполнили свои роли актеры, но все это, весь театр в целом, вызвали во мне чувство какой-то и к кому-то благодарности за то, что там много было интересного и красивого.

             Никогда потом ни один театр, вплоть до Большого московского, не возбудил во мне и сотой доли того большого, что я вынес из саратовского театра.

             Желая пристрастить меня к чтению,Федя повел меня для записи в библиотеку. Я знаком с библиотекой имениЛенина  в Москве, но она не произвела на меня и сотой доли того впечатления, которое я вынес от первого посещения саратовскй общественной библиотеки.


Это огромное скопление книг, установленных на многочисленных полках, многочисленных этажерках, прямо-таки давило своей огромностью. Я увлекся чтением, часто посещая библиотеку, я всегда чувствовал гордость своей связью с  таким мудрым учреждением. Эта саратовская библиотека навек подружила  меня с книгой. Спасибо ей и тем людям, которые трудились  в ней для просвещения народа.

            Не помню, какими путями и с кем я однажды попал в музей. Я  просто растерялся, увидев там много всевозможнейших вещей, начиная от заспиртованного уродца-младенца и кончая большим раскрытым  под потолком японским зонтом. Я потом несколько раз ходил в этот музей , чтобы еще разувидеть много чудесного  из древнего мира по линии техники, астрономии, оптики и т.д. Мне нравится торжественность музеев, скажем, московских,- исторического, художественного и других. 

Саратовский музей как раз такой торжественности не создавал, он был как-то проще, как-то интимнее, уютней. Так мне казалось в 1893 году, когда мне шел десятый год.Саратовский музей вложил в меня  понятие,что мир очень велик, очень разносторонен, очень долговечен, очень интересен, ночто человек  в нем  только мошка. Такое же понятие у меняосталось  и до сих пор с той разницей ,что эта мошка обладает чудесным свойством мыслить, анализировать, синтезироватьи, пользуясь законами природы, глубоко проникать в ее тайны.

Саратов познакомил меня с воздухоплаванием , когда однажды из Очкиного сада  поднялся в воздух   аэростат с воздухоплавателем, который на расстоянии от земли  метров триста отделился от шара на  раскрывшемся парашюте и благополучно приземлился, будучи отнесен  ветром за Волгу. Сейчас это дело обычное , и москвичи любуются целым дождем  цветных парашютов, на которых спускаются сотни  спортсменов , отделяясь от самолетов. Мы теперь знаем, что целые воинские подразделения в минувшую войну забрасывались таким  путем в тылы врага. Но полвека назад, в девяностых годах прошлого столетия, такие взлеты были редкостными, опасными экспериментами и в то же время  будили многие мысли.

Нечего  и говорить, что мы, ребята, отдали должное  этому делу и немало  из нас покалечилось, спрыгивая  с простынями с деревьев и крыш. Больше всего досталось кошкам, этим невольным аэронавтам. Лично я  умудрился спустить с колокольни кошку,привязанную к куску ветоши, и, наверное, она здорово ушиблась, так как падала очень быстро.

             Хочу еще рассказать об одном случае, которым меня подарил  Саратов. Управление железной  дороги, в котором работал брат Федя, устроило новогоднюю елку, на которую попали и мы с Сережей и  Верой. Не говоря уже о том, что красота разукрашенной и увешанной всякими игрушками елки, блестевшей разноцветными лампочками, была поразительной, что игра около нее была очень занятной, что выуживание из-за ширмы подарков представлялось тоже замечательной штукой, меня больше всего удивил проекционный  фонарь и, так называемые, туманные картинки, особенно движущаяся смена цветных  рисунков. Конечно, мне было рассказано  и я понял незамысловатость  этого «волшебного»  фонаря, но я помню этот случай, как выдающийся в моей жизни. Понятно, такие из ряда выходящие случаи  текущей школьной, семейной и уличной жизни не мешали. Школьная жизнь была примечательна лишь тем, что я сдал испытания на, как теперь говорят, отлично и получил  похвальный лист.

Заметные случаи семейной жизни в Саратове были горькими и были они следствием уличной жизни. 

В Саратове впервые  я познакомился с кулачными драками  «стенка на стенку». Это дело было в моем духе. Понятно, что поэтому я нередко являлся домой с разбитой физиономией или с порванной  одеждой.  Понятно, что за это  мне попадало как следует. Был и такой случай. Шел я из училища домой, а в руке у меня оказался кусок мела и вот, по пути моего следования, на заборах, воротах, парадных дверях, а то и  просто на стенах  возникало  написанное мелом  слово «Буслов».  Буслов, буслов, буслов, буслов — можете себе представить, что через некоторое время, шедший по той же дороге мой очень щепетильный  братец Федя должен был читать свою фамилию на ставнях, заборах, дверях и т.д. Помню, отодрал он меня по первое число, а мать дала большую мокрую тряпку и под присмотром Веры я должен был затереть все  следы своих попыток на популярность.



Продолжение следует

1111     2222     3333     4444     5555     6666

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *